Смирнова-Россет А. О. Воспоминания - страница 19

311


ловья по вечерам около дворца в кустах. Система Дун-кер была совершенно овладеть умом своей воспитан­ницы и ссорить двух сестер, Марию Николаевну с меньшой сестрой, что ей вполне удалось, и это детское чувство охлаждения осталось на всю жизнь. Сестры любили друг друга, но не ладили.

Швейцарец Жилль и Жуковский были учителями; впоследствии Плетнев заменил Жуковского, когда на­уки сделались серьезнее. Русскую историю преподавал профессор Арсеньев, скучнейший из смертных. Импе­ратор ему сказал: «Русскую преподавать до Петра, а с Петра я сам буду учителем». На этих лекциях никто не присутствовал. Государь знал все 20 томов Голико­ва наизусть и питал чувство некоторого обожания к Петру. Образ Петра, с которым он никогда не рас­ставался, и был с ним под Полтавой, этот образ был в серебряном окладе, всегда в комнате императора до его смерти. Глядя на него, он отдал богу душу, которая и на земле всегда всецело принадлежала своему твор­цу. Надобно сказать, что императрица никогда не была довольна обстановкой своих детей; она очень справед­ливо говорила, что Юлия Федоровна Баранова была неудовлетворительна, как гувернантка такой острой девочки, как великая княжна Мария Николаевна; тог­да взяли во фрейлины Наташу Бороздину. Наследник приударил за ней, Мария Николаевна этим забавлялась и сделалась confidente* его детских невинных пресле­дований. К счастью, Наташа была благоразумная де­вочка и смеялась над его вздохами. Наташа всегда была в большой дружбе с великим князем и пользо­валась милостями государя. Отец ее был корпусный командир, делал все кампании, отслужил и поселился в орловском имении с старшей дочерью Казаковой. Он приехал в Петербург после выпуска двух старших дочерей, занемог и умер на руках у жандармского ге­нерала Балабина, который донес государю через гра­фа Бенкендорфа, в каком бедном положении он остав­лял своих сирот; его жена, рожденная Жеребцова, кутила где-то за границей, где прижила сына. Тогда взяли двух старших Бороздиных во дворец и дали им

* Поверенной.

312


вензель. Граф Моден и им завидовал. Тогда Пушкин написал стихи:

Всему завистливый Моден,

На вензель, двум сироткам данный...

Сестрам дали четыре комнаты по комендантскому подъезду. Настенька пела, как соловей, а Ольга ничего не делала и ходила из угла в угол. Настенька вышла замуж за Николая Урусова, милейшего из многочис­ленных братьев Софи, а Ольга за старика Мосолова, который очень дурно с ней обходился; их разлучили а приказали ему выдавать ей ежегодно 25 тысяч ассигна­циями; она жила одна особняком. Наташа очень сбли­зилась с семейством Виельгорских: на их даче Павлине она познакомилась с Гавриилом Павловичем Камен­ским, который с вей и с Анолиною занимался ботани­кой. От науки перешли к более приятному занятию, На­таше строил куры адъютант великого князя Михаила Павловича Огарев; она его презирала за его низкопо­клонство, предпочла ему бедняка Каменского и вышла замуж за него. Во дворце поднялся настоящий букт. Полина Бартенева сказала: «Jlne me reste plus qu'epou-ser un tambour-major»*. Наташу это не смущало; весь двор был за нее. От великой княжны Марии Николаев­ны она приезжала ко мне и сообщала мне свои сми­ренные планы. Государь выдал ей двойной оклад невест, т. е. 24 т. вместо 12. Приданое она делала весьма скромное; он назначен был чиновником мини­стерства финансов и послан в Англию. Наташа нашла там покровительство у русского священника Попова, истинного христианина; она родила сына Николая и дочь Александру; после вторых родов простудилась, начала кашлять и слабеть. Они переехали в деревню; поправления не было. Дети ее очень озабочивали; тут были две соседки, пожилые девицы, которые нянчили детей. Смерть уже ожидала своей жертвы. Перед при­ходом страшного гостя она их поручила этим девицам и завещала мужу только молиться о ней и жениться на одной из сестер, у них будет добрая мать и отец, Ее похоронил Евгений Ивавович в Ganzel Green, где лежит его меньшой сын Евгений, куда скоро   Попов

* Мне остается только выйти замуж за полкового барабан­щика.

313


похоронил жену, Алису, жену сына священника Васи­лия, куда погребли его и дочь его Ольгу Оленину. Вру­нов со свойственной немецкой натурой не показал ни малейшего чувства к этим горям, и похороны всего лучшего и чистого на свете прошли в сердечком уеди-ненни. Но тот, который собирает слезы, как крохи драгоценных бриллиантов, воздаст им сторицей, как он сам это возвестил людям в утешение: «Аще человек оставит жену и детей, воздам ему, как Иову за его лишения и скорби». Иов говорил: «I know, that my re­deemer liveth, and the [одно слово не разбор.] not trouble my heard»*. Евгений Иванович, знакомый с английским переводом ветхого завета, любил вклеить английский перевод Тиндаля в своих письмах ко мне. Он знал английский язык вполне и любил трагикоми­ческий юмор Шекспира. Этот милый, юный сердцем старик летом возил свое семейство во Францию в Кале или другое место на берегу моря и любил смотреть на волны, особенно любил седьмой вал, когда он умирал у его ног. «Вот как моряки верно изучили неумолкаю-щее движение моря,— говорил он.— Канал меня живо переносит в любимую охоту, когда на утлой лодке я плыл на взморье нашего Ботнического залива, где то­же делал рикошеты и считал волны»,

Зимой этого года светская жизнь увлекала всех, однако были маленькие вечера causantes, т.е. расстав­лялись зеленые столы, и на них сражались кто во что горазд. Шуваловы наняли дом Михаила Голицына, и там собирались только тузы. Все влюблялись в эту польскую волшебницу. Фекла Валентинович была сперва замужем за князем Платоном Зубовым; как все старики, он ее обожал, баловал, как дитя. ЕЙ было 16 лет, когда он увидел ее в одном из предместий Виль-ны, на возу одна, меньшая сестра ее метала, а мать сидела перед домом и работала. Зубов подошел к ста­рушке и предложил деньги, если Фекла согласится быть его любовницей. Он жил с какой-то графиней и прижил с ней несколько детей, которых воспитал и дал каждому миллион ассигнациями. Старушка вскрикну ла, что скорее умрет, чем-пережить срам своей дочери

* Я знаю, что мой искупитель жив, и... [слово не раэбор.] не смутит мое сердце.

314


Тогда Зубов предложил жениться; выдал другую се­стру за Асицкого, одарил все семейство, а свою жену повез в свое великолепное имение в Лифляндии, Руен-таль. С этой уже законной женой последний фаворит Екатерины имел сына; но ребенок недолго радовал его и вскоре умер. Князь [умер] без завещания и оставил свое огромное состояние и громадное количество брил­лиантов жене. Особенно славились три [слово не раз­бор.] чистейшей воды; один был разрезан, и в него был вставлен портрет Екатерины. Оставшись вдовой в таких молодых летах, с процессом на руках, Фекла нашлась среди затруднительных обстоятельств. Нико­лай Николаевич Новосильцев был в Варшаве статс-секретарем по польским делам; она его вызвала, и он принялся за ее дела, обещал много и сделал еще бо­лее; она ласкала старого и уродливого развратника мыслью, что выйдет за него замуж. Только что про­цесс был выигран, она поехала в Вену оканчивать свое светское воспитание и встретила там графа Андрея Шувалова. Этот пройдоха при имп. Александре Пав­ловиче, чтобы сделать карьеру, просил руки Софьи Нарышкиной, когда она уже была в чахотке. У нее был дом на набережной и 25тысяч асс.дохода; Алек­сандр I был очень скуп. Но эта свадьба не состоялась; а в вознаграждение его послали секретарем к Татище­ву в Вену; обе шляхтянки сошлись как нельзя лучше, одна старела, а Фекла была в полном цвете красоты. Она выучилась болтать по-французски и была потом принята аристократическим обществом; танцевала мазурочку пани так, что все старичье приходило в не­истовый восторг. Тут она вышла замуж за гр. Шувало­ва и поехала во Флоренцию, где они прожили год. Свадьба их была в Лейпциге в греческой церкви; там родился их старший сын Петр, нынешний посол в Ан­глии. [слово не разбор.] мне рассказывал всю проце­дуру и записал младенца, как законнорожденного. Я не знаю, зачем родители так заботились; известно, что les bЈtards font tous des carrieres *. Жуковский, Орловы, Перовские — все сделали карьеру или отличи­лись на каком-нибудь поприще, Соболевский между прочим писал комические стихи.

* Все незаконнорожденные делают карьеру. 315


Вот самые известные:

Лев Павлович Зеебах, Женившись на уроде, Живет себе на хлебах У графа Нессельроде.

Или:

Подбородок в саже, Сажа в подбородке; Что может быть гаже Графа Безбородки.

Неелов, веаи-frere графа Киселева, подвизался в том же роде, по несчастию, с нескромностью,  напр.:

Удивила всю Европу [слово не разобрано] себе... [слово не разобрано) Указательным перстом.

Он намарал что-то весьма смешное на сенатора Мороза. С искусством не позволено обращаться без уважения. Это надобно оставить французам, которые [делают это] для турецких и египетских пашей, кото­рые за них платили большие цены. Христиане же, раз­вратные старики, завешивали эти картины зеленым. Это напоминает, что в Царском Селе был портрет Ели­заветы за зеленой тафтой. Ими. Николай смело пока­зал, сказав: «Admirez la chastete  de  mon  aieute» *.

Фекла, поселившись в Петербурге, с удивительным тактом сделала себе положение. Она прежде была на коронации уже как графиня Шувалова, но с наследст­вом du cordon de St. Catherine **. Когда она представ­лялась императрице, я ее видела. Она была как-то пышно хороша; руки, шея, глаза, волоса — у нее все было классически хорошо. После представления госу­дарыня сказала: «Pour deux mois de mariage elle est singulierement avancee» ***. У них играли в вист а 250 roubles la parte: граф Нессельроде, Матвей Юрьевич Виельгорский, обер-егермейстер князь Лобанов, злой и глупый человек; из дам она подружилась с Мери Пашковой и графиней Чернышевой. Эти три были не­разлучны и в театре, и катались вместе, и танцевали

* Полюбуйтесь целомудрием моей прабабки, ** Екатерининская лента. *** За два месяца замужества она очень развилась.

316


на тех же балах и с теми же кавалерами. Императ­рица смеялась, но Юлия Федоровна Баранова трепе­тала за дочь; ей казалось, что Мери уже обзавелась любовником. Бедная Мери жила душа в душу с сво­им Мишелем Пашковым, под строгим надзором ки. Татьяны Васильевны Васильчиковой. Она обмывала своих дочерей и жила очень просто, хохотала детским смехом, ездила по воскресеньям к бабушке в Смоль­ный и забавлялась с мамзель Ландвок, m-elle Узлер и не помышляла об светских удовольствиях. Сестра ее Луиза еще была в Смольном и рассказывала ей свои проказы. Владимир Федорович Адлерберг был боль­шой сердечкин; он был женат на Марье Нелидовой, племяннице Александра Львовича Нарышкина. Ои приезжал в санях за девицей Яхонтовой, очень хоро­шенькой кокеткой, становился на запятках, и тут они менялись нежными взглядами и поцелуями под самым носом Марьи Васильевны, отвозили Яхонтову в Смоль­ный и возвращались домой поздно. Начинались сцены, упреки; он сердился, она плакала и принимала вале­риану. Они жили на заднем дворе в Аничковском дворце. Марья Васильевна занималась детьми, своим любимцем Сашей, который был дурен, но очень умен и учился хорошо; Никса был также умен, но ленив; дочери ее, Юленька и другие, были милые девочки, но не хороши, Владимир Федорович влюбился в ЯрВДву, а так как фрейлина — зелен виноград для флигель-адъютантов, то он сделался поверенным ее сердечных тайн. Она призналась, что умирает по Александру Су­ворову, и он устроил эту свадьбу очень легко. Суво­ров был прекрасный и честный малый, сделал эту глу­пость и, что странно, несмотря на ее связь с Витген­штейном, все ее капризы, он всегда любил [ее].

История с Витгенштейном очень интересовала импе­ратрицу, потому что ей хотелось женить его на краса­вице Леониле Ивановне Барятинской. Эти бархатные глаза и соболиные брови наделали много шума. Б нее влюбился Александр Трубецкой и предложил ей ру­ку, но она оскорбилась и вышла за Витгенштейна. Пер­вые годы они были очень счастливы. Стефани остави­ла мужу все свое состояние: в Царстве Польском зна­менитые сады и в Литве местечки Кивлер и Кейданы, также местечки в Волынской и Подольской губерни-

317


ях. Грабовский при мне рассказывал, что в Несвиже были комнаты, обитые красным бархатом, все мебели были массивного серебра, также карнизы, люстры, канделябры. Эти комнаты назывались королевскими. По Литовскому Статуту Стефани имела право оста­вить это состояние мужу или кому хотела. Литовский Статут теперь давно уже уничтожен, что положило конец многочисленным процессам. Когда в 181$ году начали приводить в порядок архив польских дел, то нашли 18 т. разводных дел; не знали, что делать, и написали папе Киарамонти, прося его остановить этот скандал. Это было хуже, чем в Германии, потому что в Прибалтийском крае запрещены были разводы, толь­ко в крайностях они допускались. Мать Стефани бы­ла отдана Моравским 16 лет за Старжинского, совер­шенного подлеца: он ее проиграл в карты Доминику Радзивиллу за 20 т. злотых; потом по желанию импе­ратора Александра она вышла из Чернышева, Он ей сильно надоел рассказами о своих военных похожде­ниях, подъезжая к Вильне, она ему сказала: [десять слов не разбор.] «Prenons Vilne et n'en parlons plus» *.

В Петербурге она спросила государя: «Est-ce qu'on a le droit de se separer d'un mari qui vous tue par f'ennui?» — «Tres certainemenb **,— отвечал госу­дарь. «Eh bien, je me separe de votre Чернышев».— «Faites comme vous 1'entertdez» ***,— отвечал спокойно государь. Что было сказано, то было сделано.

Но перейдем к Витгенштейнам. Они жили, кажет­ся, в Шарлоттенштрассе. Леонида родила там сына Александра; Маша и Питер были уже взрослые дети. Эта комедиантка Леонида вздумала уверить детей, что она им мать, она ревновала умершую. Давыдов был также в Берлине. Его жена была кроткая, пря­мая женщина; с ними была сестра Давыдова, очень умная, но дурная собой девица и весьма православ­ная. Тут сварганили ее свадьбу с графом Еглофштей-

* Возьмите Вильну, и ни слова об этом. ** Возможно ли развестись с мужем, который морнт жену скукою.— Бесспорно.

*** Хорошо: я развожусь с вашим Чернышевам.— Делайте, как анаете.

318


ном, у которого кроме приятного лица не было ни гро­ша, Они были очень счастливы, и позже Albert Porta-lis уговорил ее перейти в протестантизм. Я проводи­ла зиму 1837 года в Париже, и Витгенштейны посели­лись в Faubourg St.-Germain, на quai d'Orsay. Я раз приехала с визитом, пожелала видеть детей и замети­ла, что Маша со временем будет похожа на свою мать. На другой день приехал ее брат Александр и спросил меня, что я говорила. На мой ответ он сказал: «ЕПе пе vous pardonnera jamais cela».— «Le grand malheurf je me passerai de son pardon»*. Муханов ее не тер­пел, говорил, что [слово не разбор.] пишет ее порт­реты и пешком, en chatelaine avec im faucon sur la main **, и лежа, и сидя, и в черном с красным, и в белом как весталку, и все по 20 т. франков. Когда, го-ворил он, все пьют чай, ей подает камердинер апель­син и мелкий сахар на серебряном подносе, последнем остатке несвижского величия: на этом-де подносе (про­шу извинения у Каткова, что у него украла «де», введенное им в моду) подавали кофе какому-то коро­лю, Тогда пошли исторические воспоминания и рестав­рации разрушенных фамнльных склепов и замков. Витгенштейны отправились в развалину Сайн и нача­ли там строиться. Наши Вит [генштейкы] были графы Вит [генштейн] Беренбург; но прусский король их сде­лал князьями. Это понравилось тщеславной Леониле Ивановне, н она превратилась в совершенную прус­сачку, Так как она в Риме приняла римскую веру и в траурном платье, с распущенными волосами н под вуалью несла на плечах огромный крест в чистый чет­верг, Не знаю, писали ли ее портрет в этой позе; знаю, что папа Григорий XVI и весь sacre college плакали от умиления, что русская княжна оставила схизм и обра­тилась в омут римской грязи. Вот история, так исто­рия. Это напоминает письмо наших солдат, которое Евгений Иванович мне передал:

Пишет, пишет король прусский Государыне французской Меклен бурге кое письмо,

* Он» вам этого никогда не простит,— Велико горе! Обой­дусь без ее прошения.

** Владетельницей замка с соколом на руке.

319


Или, что еще лучше;

Однажды принц Оранский встретил на мосту И сказал девке Орлеанской: «Что ты, девка... Или в черта веришь?»

Нечего сказать, тонко сказано, мило н игриво, хотя немного казарменно, Вся эта литературная наука да* лась мне после института.

В Зайне устроили капеллу; но в число святых по­ставили образа св. Ольги и Владимира, яко предков; потому что Барятинские были удельные князья и хва­лились, что они старее Одоевских, что неверно, если Лакьер не ошибся. Графиня Орлова приехала пожить. У сестры в доме уже жил гувернер из французов, кра­сивый, у князя во флигеле жила его любовница нем­ка, так что состояние бедной Стефани тратилось за границей во все четыре стороны. Рядом, как в насмеш­ку, был сумасшедший дом, настоящая пародия замка.,. Графиня Орлова-Давыдова заметила гувернера, кото­рый срывал пахучую траву citronelle, отирал руки и, коленопреклоненный перед своей «мадонной чистоты», подавал измятую в его руках citronelle. Она, поднимая глаза к небу, опускала их на бедного гувернера, ко­торый со вздохом поднимался медленно со своей скромной позитурой. Один раз утром графиня Орло­ва-Давыдова заметила тревогу в доме; готовилось стадо принять своего пастыря, Леонида Ивановна об­леклась в черное платье и под вуалью, коленопрекло­ненная, рядом с гувернером и детьми, стояла на коле­нях и приняла с должным уважением своего епископа. Она вздохнула, когда сестра ей объявила, что уезжа­ет, уже уложилась и позавтракала. В самом деле, что было оставаться среди овец паршивому козлищу? С той поры сестрицы не съезжались. В антракте сумас­шедший утопился в пруде под самым носом княгини, Не подозревала она, что ее муж, с которым она дру­жила и непритворно сблизилась, сойдет с ума и что ей придется с ним возиться целый год. Тут подоспел ее брат Виктор, когда Витгенштейн, в припадке яро­сти, врывался к жене. Потом приехал фельдмаршал с женой, уже совершенной law church [правоверной], она мне привезла трактаты, между прочим The baum

320


of Gillard, Они повезли несчастного Louis в Канн, где его катали, забавляли как ребенка; он скончался тихо, будто бы уснул. Он бци незлобивый грешник и был убежден, что милосердный бог простит ему его воль­ные и невольные грехи. Так кончилась эта супруже­ская жизнь, начатая страшной притворной любовью, перешедшая на короткое время в indifference *, а по­том в дружбу.

Супружеский союз так свят, что, несмотря на вза­имные ошибки, прощают друг другу и заключают жизнь мирно и свято. Фельдмаршал еще оставался в Канне на этой же самой вилле, где скончался князь; жена его писала мне в Лондон своим крупным почер­ком, что у нее разыгралась грузинская желчь н что она спит и видит, как бы вернуться в Combe-Royal. Они тут поселились на первый год супружеской жиз­ни и хотели пощупать мнение общества. Первый визит был ко мне в Торкей, Барятинский был доволен обе­дом. Княгиня тотчас была a son aise** обходилась с Ольгой и Надей как с сестрами; они позвали нас с детьми к себе. Езды в карете было всего два часа. Combe-Royal место историческое: туда спасалась от Кромвеля королева Мария Генриетта. Оно теперь при­надлежит несчастному, которого катают в кресле, и руки его у самого плеча; он человек умный и пишет книги; он поселился в другом месте возле Ньютон-Аб­бат с сестрой, старой девицей.

История m-s Monez очень интересна. Ее мать была англичанка, брала уроки у ее отца, когда он продал свои часы, не любил жить на чужой счет, как делал его король, который жрал с своей свитой в Митаве, в Берлине и, наконец, разорил лорда Hastings в Hoboy-rood Castle, куда его засадили, потому что он всем на­доедал. Он там жил до 15-го года, когда мы его поса­дили на престол его предков. Наши солдатики говори­ли: «Наши батюшки и матушки, где чуть что, наш царь приходит и приводит все в порядки; вот мы посадили на место старичка дизвитского». Солдатики везде на­ходились в Немечине, как они выражались, они про­сили хлеба: «Отрежь, Машка, комсу да еще полком-

* Безразличие. ** В своей тарелке.

(2.  А. 0. Смирнова-Россет         321


сы». Свечки называли «лихтером» [6 слов не разбор.]. Хлеб у них был [2 слова не разбор.] днбла, так выражался наш Кураев в институте. Это тот зло­дей, что звонил по коридору в 6 часов беспощадно н вечером зажигал фонари и всегда забывал освещать парадную лестницу, так что мы сходили в 4 и 5 часов тайком, чтобы готовить уроки Плетневу. Солдаты мыли полы швабрами и открывали фрамыгн. Никак не могла я узнать, почему эти окна назывались фра-мыгами.

IV

Наш язык переполнен татарскими и турецкими вы­ражениями. Так в Константинополе я узнала, что в Дамаске, во время резни христиан, английский кон­сул скрывался в амбаре. Слово сундук — турецкое, и на пароходе только и слышно было «сендук». У этих женщин все кошки рыжие и сидят в железных клет­ках; когда качает, их рвет, они славно ловят мышей, в которых нет недостатка в Константинополе. У меня в Терапии поймали в одну ночь 8 штук. Тик мешал мне спать; к счастью, Фаншурка, которая их боялась, была в родах (ее препоручили человеку Николи, и его про­звали Парамоной, т. е. мамкой моей собачонки). Эта сквернавка вовсе не знала материнских забот, бросала своих щенят и прибегала ко мне; щенята вышли пре­гадкие после ее безнравственного поведения с [кон­стантинопольской] собакой. Дети нашей хозяйки m-me Petala с восторгом их приняли. Мы проводили время очень приятно, объездили все достопамятные места, были в порте, в Семибашенном замке, где был заклю­чен наш Булгаков, ездили в лодке в Буюкдере, где бы­ла русская дача, ездили в Килию; нас возил наш дра­гоман Peridis и шел по улице, сопровождая наши chaises a porteur с двумя кавасами, всегда из болгар. Periclis был очень смешон; он уверял, что султану не­долго царствовать, потому что разбойник Елиферий всегда укрывается в непроходимых лесах Средней Азии. [2 слова не разбор.] Ольга и Миша рисовали. Миша встретил черкеса, который служил у Воронцова на Кавказе; к его удивлению, черкес его спросил, что

322


делает княгиня Елизавета Ксавериевна без князя? Этот черкес был одним из переселенцев н был пристав­лен к Св. Софии. Боже, что сделали турки с этой цер­ковью пристройками! Внутренность обезображена надписями из корана, пол устлан соломенными ковра­ми; в храме всегда кто-нибудь бормочет, сидя на ко­ленках, что-нибудь нараспев и перебирает четки. Жен­щин я никогда не видала ни в одной мечети. Мы езди­ли в патриархат; церковь вся украшена деревянной и весьма красивой резьбой. Когда в. к. Алексей при­ехал, греки встретили его криком: живио! Он с послом пил кофе у патриарха, и тотчас затем патриарх отдал ему визит в черном облачении малом; ему также по­дали кофе в крошечных чашечках; наш священник по­казал ему посольскую церковь. Во время Бутенева греки толпились в этой маленькой церкви, и патриарх изъявил сожаление, что это сближение утратилось, не знаю почему. Игнатьев и его жена вовсе не интересо­вались церковью: ризы были бедные, певчих не было, и пели наши матросики с стационера «Тамань», скудно­го пароходика. «Тамань» уцелела из нашего севасто­польского флота. Игнатьев выехал раз с женой в Крым. Черное море расколыхалось. Катя Игнатьева расплакалась и умоляла мужа вернуться; напрас­но он ее просил не подвергаться насмешкам: се que femme [vent], dieu le veut...*

Утром рано прибежал Fred St.-John и со смехом объявил нам, что Ignace возвратился, убоялся моря. Плавание по Босфору вовсе не безопасно: надобно спе­шить домой, как только он покрывается рябинками. Один раз я с книгой сидела под окном; вдруг повеял свежий ветерок, и затем вихрь. Миша и Ольга поеха­ли с одним гребцом в каике на ту сторону, также m-me de Bourges и m-me Рейнеке на базар в Стамбул. В во­семь часов позвонили на ужин; прошел еще час, нико­го не видать; наконец, в девять приплыла большая барка, и эти дамы приехали домой; моих же все не бы­ло видно. M-me Petala сама начала беспокоиться; на­конец, явилась Ольга с Мишей под зонтиком. Только что они причалили к азиатскому берегу, поднялся вихрь, гребцы направили лодку в устье реки и наотрез

* Чего хочет женщина, того хочет бог.

323


отказались выйти из убежища; греки, зная море, очень осторожны. «Подождите,— говорили они,— пароход пойдет через час, и на нем вы безопасно доплывете в Букждере». Они оттуда пришли пешком усталые и мок­рые; маленький дождик превратился в крупные капли. Мы сели за ужин, который был хуже обыкновенного. Миша тоже меня напугал порядком; он поехал на ка­тере английского стационера на Змеиные острова, где еще видны остатки какого-то храма, вероятно, Непту­на или Эола; с ним англичанин, женатый на Балтачи, Они вернулись очень поздно, при сильном ветре. Бос­фор запружен телами несчастных, погибших в море: всякий год 10 и более человек делаются жертвами волн. Пароходная езда также не безопасна: секретарь нашего посольства два раза подвергался большой опасности; пароход «Колхида» столкнулся с англий­ским пароходом у памятника Геро и Леандра. Замече­но, что несчастия обыкновенно там случаются. Миша ездил в Килию с Кулюпи и привез с собой белые ли­лии; оба ботаника не могли их классифицировать; го­ворят, что они выросли на месте, где христианин был замучен, и кровь чистой души оставила по себе эти цветы, как памятник. Турецкое население ничего не делает, и вся торговля и промышленность в руках у греков. Последние все тешат себя мыслью, что в ско­ром будущем Византия будет им отдана. Теперь анг­личане там хозяйничают, а французы наполняют их карикатурные министерства. У них есть fa Banque Ottomane, которой директором был маркиз Elgin, очень умный человек, а вице-директором Tom Bruce, брат лорда Elgin. Этот банк завел Fournel, и они по­лучают десять процентов. Теперь Phock директором Французского банка. Он ознаменовался во время ком­муны, где, подвергаясь опасности [одно слово не разбор.], спас банк. Он приезжал из Женевы, спас бумаги, завернул их в плед, когда уже коммунисты окружили банк. Какое страшное время Франция и все переживали в эту несчастную годину! Tom Bruce очень приятный господин, толстяк и весельчак; он зашибает 25 т. фр., a Phock все 100000 фр. Madame la marquise утешается, потому что ее супруг живет с какой-то цы­ганкой, женой капитана французского стационера. Вообще в Константинополе не женируются. Маркиз

324


Moustier при жене плакал, обнимая свою любовницу, принцессу Самосскую. Lady Burner пьянствовала на стационере и лежала на плечах у мичманов, а ее муж после Moustier унаследовал Самосскую барыню. Бур-рие содержал теперешнюю m-me Caporal. Я познако­милась с Капоралем; он был с острова Крита и фабри­кант мыла. Это греческое мыло без запаха расходится по всему миру и есть основание всех душистых мыл. К нам оно приходит в своей чистоте, в четвероуголь-ных кирпичах со штемпелем; в детстве меня мыли этим мылом; кажется, оно готовится из грецких оре­хов. Нет сомнения, что древние греки его употребляли. Оно приходит к нам с халвой и рахат-луку­мом, в малых коробках из особого дерева. В Одес­се есть еще в море мыло глинистое, и я пом­ню, что по приказу доктора Каруцы меня и мамень­ку мазали этим светло-зеленым мылом и потом обмы­вали в море. О, море изумрудное, одесское море, как ты хорошо, когда твои рябинки золотятся под паля­щим солнцем и ночью серебрятся под луною, и черные дельфины выскакивают! Когда под старость я приеха­ла в Одессу на пароходе «Тамань», эти знакомые фан­тастические дельфины медленно поднимались, потому что негостеприимное море было тихо, как озеро, и под облачным небом облеклось в серый саван. Капитан нашего корабля Томилович, остаток храброго Севасто­польского флота, мне сказал, что ни разу не имел та­кого благополучного плавания. Мы отвозили наших русских поклонников из Иерусалима. Тут был несчаст­ный еврей, совершенно сумасшедший, он все хотел раз­деваться догола, и принуждены были запереть его аи fond de cale *, где он метался и выл. В Одессе его от­везли в еврейский госпиталь. В Константинополе мы обедали у m-me Petala в общей комнате. Туда приходили австрийцы; их драгоман замечательно уче­ный и сведущий человек Капораль, который приносил вести из Перы и Галаты, эти вести известны под на­званием les canards de Gatata **. В четыре часа мы пили чай в общем столе, всегда пустом, St.-John, Mal­let, Кумони, Жадовский были охотники все на наш чай со сливками и самым лучшим маслом. В посольстве

* В глубине трюма. ** Галатские утки— лживые известия.

325


их кормили горьким маслом, а сама посланница несла молочник и всегда говорила, что этот чай разорите­лен; в корзинке я видела засохший (одно слово не раз­бор.]. Все три княжны, посол и его жена расска­зывали про бал, я не могла забыть, что турки выпили 1000 чашек кофею без сливок к утешению этих ску­пердяек, еще бы, чашки ведь с наперсток. Обед у них был изрядный, я у них познакомилась с черногорским сенатором Пламенцовым и его секретарем Бориричем. Оба плечистые, здоровенные парни. Хитров с ними говорил по-славянски, потому что их язык более раз­нится с русским, чем болгарский. Бедные болгары го­ворят почти как мы; они служат кавасами, продают ку­курузу и розовые и голубые леденцы, которыми отрав­ляла себя Melanie de Phock; она не признавалась мате­ри, что производило ее рвоту, [8 строк не разбор.]. Семейство Балтачи было очень многочисленное; оно оставалось верно древним греческим именам; там были Mr. Miltiad, Epaminondas, Pericles, Aristarcus и один только Theodoros, самый умный и честный грек, которого нечего было бояться и повторять из­вестную поговорку: Timeo Danaos et dona ferentes *. Я уже немного мараковала по-гречески. Во время бо­лезни в Павловске я встретила у А. С. Норова Дмит­рия Христофоров и ча Гумалика, который с ним читал греческих классиков. Утром я заходила на дачу Пет­рова, где жили Норовы. Абр. Серг. сидел у окна с книгой и перводил что-то. Комнаты были метены до половины, стулья лежали на полу: я это сообщила хозяину, «А это,— говорил он заикаясь,— оттого, что Эпикур играет в бабки с форейтором». Лакеи ведь все эпикурейцы! За столом происходили часто смешные сцены. Норов просил прощенья у слуги и клал ему бумажку в пять или десять рублей. «А вот вы не из­вольте в другой раз драться!» Вечером мы играли в ералаш; мелкие карты он называл мингрельцами, Варвара Егоровна немцев называла Дринтельманами. Платки Абр. Серг. летели во все углы, он беспрестан­но нюхал для глаз, и Варвара их подбирала. Он был очень distrait, часто спрашивал калошу для своей деревяшки. «Да она осталась под Бородином»,— отве-

* Боюсь данайцев, даже дары приносящих.

326


чала ему жена. Он ухаживал за m-me Никитенко и раз влез в ее вагон, заболтался и уехал с ней в Цар­ское. Кучер долго ждал, наконец, приехал и говорит, что он обратно уехал в Царское: «Такой уж стран­ный этот барин, бог с ним!» Абр. Серг. завидовал мне, что я чище его выговариваю по-гречески и читаю наи­зусть «Отче наш» и «Верую». Так мы делили время между делом и бездельем. Говоря о православии, я ему сказала: «Я люблю нашу церковь за ее истину». Он вошел в восторг. «Нет, милая, дайте поцеловать себя за это слово»,— и обнял меня. «Абрамуш! Абра­муш!*— заметила Варвара Егоровна. Норов был го­раздо образованнее прочих министров. «Да,—гово­рил он на балах, подсаживаясь к этому кривотолку графу Панину,— тут мы забираемся в греческую и ла­тинскую древность, и Панин является правотолком». Он очень учен и жалел, что у нас так неглижируют классическими писателями. До женитьбы Норов ездил в Сицилию и выдал очень дельную книгу о греческих развалинах в Тарренте, был в Иерусалиме, поднимал­ся вверх по Нилу до не знаю какой катаракты, и че­ловек, который много его вещей растерял по дороге, отвечал ему: «Это осталось у берберов на повороте». В Египте его самолюбие кольнуло его: англичане и французы платили дорогие цены за остатки египет­ских древностей. Лейард купил их зодиак, который раскололся при спуске, н этот зодиак теперь в Лувре. Шамполион, а потом Бунзен и sir Gardener Wilkin­son первые начали заниматься египетскими сокрови­щами зодчества и живописи. Sir Gardener мне гово­рил, что вся наука пришла на Запад из Египта, что Геродот лучший описатель этой курьезной страны. Их живопись вся историческая. Евреи были все бело­курые, красивые, как наш спаситель, среднего роста, с голубыми глазами. Они представлены делающими плиту, некоторые магнетизерами. Теперь читают их надписи по ключу Шамполиона. Абрам Сергеевич по дороге посетил в Средней Азии семь церквей апока­липтических, убедился в истине пророчеств Иоанна Богослова: там-де мерзость запустения, пророчески предсказанная Даниилом. В Кандии он переругал пашу турецкого, который не оказывал почтения его деревяшке, трактовал русского генерала как джаура;

327


он тут встретил Кинглека, который возвращался в Ев­ропу. Последний публиковал свое путешествие под на­званием Eothen, т. е, заря по-гречески. Норов лишил­ся ноги 17-ти лет под Бородином; как все безногие, он очень потолстел. Юношей он был очень красив, во­лочился за всеми хорошенькими en tout bien et tout honneur*; его артистическая натура ценила все пре­красное, как божие творение. Насчет клубнички он пользовался только раз, когда был в связи с вдовой адмирала Синявина; она жила в Калужской губернии в уединении, не имея детей. Он приехал в город, уви­дел свою Вареньку и женился; она ничего не имела: у матери ее Меропы Ивановны было много дочерей и мало состояния. В Египте Норова подстегнуло рус­ское самолюбие, и он купил за 6 000 фр. Изиду, уложил ее на пароход и послал в Одессу. По Нилу встретил он какую-то женщину, которая целовала Изиду и оплаки­вала ее отъезд; должно быть, это была какая-нибудь Кондакия, царица Савская, времен царя Соломона. Из Одессы Изиду взвалили на сани и шестериком при­везли в Питер. Жених позабыл о ее существовании. Он жил тогда во втором этаже у Пантелеймона; человек его вбегает и говорит барину: «Наша Изида приехала на шестерике. Вот и письмо»,—«Вот-те на!» Путеше­ствие ее стоило 6000 фр., итого уже 12; а где ж взять? Набивши нос табаком, что он всегда делал в затруд­нительных обстоятельствах, Абрам Сергеевич отпра­вился сказать к кн. Волконскому. Тот ему сказал: «Да кто вас просил купить эту Изиду? Куда мы ее поста­вим? Пожалуй, под лестницу в Академию Художеств». Так и сделали, и бедная Изида и доселе покрывается пылью под лестницей Академии Художеств, основан­ной Шуваловым при Елизавете. Абр. Серг., желая познакомить нашу невежественную публику с сокрови­щами египетского художества, написал статейку в «Северной Пчеле», которая под покровительством пра­вительства служила светилом политическим, нравствен­ным, художественным. Андрей Муравьев на следую­щий год привез двух великолепных сфинксов, которые украшают наружную лестницу Академии Художеств. Абрам Сергеевич Норов при имп. Николае был миннст-

* Честно и благородно.

328


ром просвещения и очень скорбел, что классики были в совершенном загоне в гимназиях, и особенно старал­ся ввести изучение греческого языка; у него было 15000 редких книг и манускриптов, даже еврейских, чудные издания Эльзевиров и Дидота.

Его жена составила ему каталог с помощью Дмит­рия Христофоровича Гумалика и говорила, что еврей­ские буквы все шкапчики и точки. Гумалик получил образование в халкидонской семинарии и готовился для духовного положения. Из Константинополя он приехал в Одессу, где его пригрел Александр Скарла­тыч Стурдза. Евгений Гагарин уже был принят как жених. М-ше Стурдза, дочь знаменитого Гуфланда, приносила в банке варенье и раздавала очень умерен­но эти сладости, которыми заедали весьма скудную трапезу. Не знаю, не по закону ли это макробиотнки. Александр Скарлатыч ребенком переехал в Одессу после резни 1821 года; он сделался известен императо­ру Александру после войны 1812 года, когда написал критическую статью на западное образование. Замеча­тельно, что Брунов ее перевел на немецкий язык в Лейпциге.

Брунов воспитывался в Лейпциге с братом своим горбуном; они были русские подданные, курляндцы. Брат его издавал газету в Дрездене еще в 1854 году, Карьера старшего самая странная; он выставлял себя, где только мог быть замечен, занялся под руководст­вом Балтазара Балтазаровича Кампенгаузена проте­стантской пропагандой н протестантским благотворе­нием, т. е. русским свиньям ничего не давать, а только милым немцам сапожникам и прочим великим ремес­ленникам, дошедшим до искусства обманывать. Рус­ские пили сбитень с черным хлебом, а немцы чай mit Bulken и сухарем и говорили: das kann ich auch machen и махали очень дурно и втридорога. Русские говорили [слово не разбор.], а немцы [три слова не разбор.] ведь это мило, право, мило. Но теперь мы на­учились, узнали, что поляки, богемцы, сербы, болгары, черногорцы тоже наши братья славяне, и принялись жать немцев. Они втихомолку наживаются, но не сме­ют пискнуть, ведь вся Пруссия была славянская, а Мекленбург и теперь остался [слово не разбор.]. Лейп­циг просто Липецк, только нет целебных вод, а Дрез-

329


ден — Драждены, Я дразнила своего [слово не раз­бор.] и уверяла его, что вся Северная Германия бу­дет под железным нгом Всероссийского государства (в строчек не разбор.]. Сам Пушкин ничего подобного не описал. Как же не так, а зато ваш башмачник Hans Sachs не может сравниться с нашим великим Тредья-ковскнм, этот бнл прямо с кондачка н писал: «О лето, о лето. Тем ты не любовно, что вовсе не грибовно». Смей­тесь над грибами, вся Россия объедается грибами в разных видах, и жареных, и вареных, н сушеных. Му­жики ими наживаются, и в необразованной Москве рынки завалены сушеными трюфелями. Я смерть люб­лю грибы, жаренные на сковороде [5 строчек не разбор.]. Врунов говорил точно так же, как эти коло­нисты, которых поселили у Средней Руки для высушки болот и садки деревьев, это сделала Екатерина и дала им разные льготы. Вот эти свиньи, говорят мужики, не знают некрутчины. Орлову понадобился хороший ре­дактор, и Воронцов ему уступил Бруиова, который ему писал в Адрианополе; всем известен этот знаменитый трактат, как авторитет, на который мы ссылались пе­ред поганой Крымской войной. По этому трактату нам дали право входить в Босфор и отрезали часть Бесса­рабии до Прута, а в Средней Азии дали Батум, пре­красный порт. Я помню, как возили турецкое золото на монетный двор; но государь простил им несколько мил­лионов, потому что издержки войск были уплачены. Благодарить приехал Галиль-паша; его приняли в Тронной зале. Император стоял перед троном, н Га-лиль коленопреклоненно вручил ему письмо Махмуда. Махмуд был последний замечательный султан; по не­счастию, он упивался раки; его лечил английский док­тор Милннген и припадки delirium tremens лечил силь­ными приемами опиума; его катали в парадном каике, потому что боялись возмущения в случае его смерти; он останавливался у подъезда Бутенева, которого лю­бил и очень уважал. Перед отъездом Галнля государь долго с ним говорил о положении Турции и сказал ему: «Передайте от меня следующее предложение, чтобы мирным образом покончить с этим вечно угрожающим потрясением Восточного вопроса. Один Махмуд может его разрешить; скажите ему, что, как друг, я советую ему принять веру большинства своих подданных». Га-

330


лиль, тронутый, отвечал, что надобно будет выбрать минуту расположения к разговору. Восемь месяцев он искал удобного случая, Махмуд вскрикнул: «Государь Николай Павлович единственный честный человек в Европе». И начал заниматься церковью православною, но вскоре умер. Абдул Асиз уже пил и совершенно оду­рел, попавши совершенно в руки англичан; с его корот­кого правления пошла la grande degrengoiade de ['empire Ottomane*, а последний удар нанесла ему та же Англия своим вмешательством во внутренние дела этого несчастного государства. «Les hommes s'agHent, et dieu les mene* **,— сказал Фенелон, Брунов приехал в Петербург, где был назначен готовить великого кня­зя Константина Николаевича к его поездке на Восток; он учился по-турецки. Щедро одаренный, он впился жадно в разные книги, читал историю Гаммера L'empire Ottomane. Встретив его раз на вечере, я ему сказала: «Nous devonsprendre Constantinopole».— «Comme de raison, il sera a nous» ***. Его сопровожда­ли Литке и Гримм. В Севастополе, рассказывал Гримм, мы нашли флот в цветущем состоянии, Лазарев был ученик англичан, офицеры имели каждый, в своей ка­юте библиотечку и карты; они читали, ходили по горо­ду, кутили умеренно и пили умеренно. Одним словом, они были порядочные люди: из них вышли наши герои Корниловы, Нахимовы и трое Бутаковых, ознамено­вавших себя различными подвигами. Спокойные, хлад­нокровные, эти три рыжичка, как прозвали их солда­тики, были замечательные люди, Я встретила Григория и Алексея у фельдмаршала Барятинского и наслажда­лась их разговорами. Фельдмаршал знал азиатскую карту и политику. Они с Алексеем Ивановичем гово­рили, что мы должны следовать указаниям Великого Петра и взять весь этот кран до Персии и Афгана. Петр послал бека и 300 человек войска, чтобы проло­жить дорогу, но все погибли в песках и были веролом­но перерезаны этими же персиянами, Алексей Ивано­вич закупил машины в Ливерпуле и с женой отправил-

* Великое распадение Оттоманской империи. ** Люди тревожатся, а бог их ведет,

*** Мы должны взять Константинополь,— Он, разумеется, бу­дет наш.

331


ся к Аральскому морю; оттуда он мне писал комиче­ские письма и описывал, что делает героиня пустыни, его жена, как она варит, готовит обед, каких зверей и рыб она ест, а каких дает только индигенам. Какне звери нас едят, которых мы едим. Он нарисовал мне картину этих морей и пустынь. Он нашел там Ильчен-ка, бедного изгнанника за какие-то либеральные стихи, писавшего прелестно a la sepia. Он написал портрет какого-то дикого. Григорий Бутаков ездил в Англию, чтобы следить за прогрессами английского морского искусства, он говорит, что французский флот просто дрянь в сравнении с английским. Алексей вернулся с Аральского моря; в Петербурге никто не обращал на героя никакого внимания; он умер забытым, но по­томство воздаст ему должное. Третий брат был защит­ником критских греков, которых безбоязненно перево­зил в Грецию реи а реи. А теперь он крейсирует на Босфоре, Дарданеллах и в Средиземном море.

В бытность мою в Константинополе приезжал в. к. Алексей Александрович; ему назначалось плавание в Великом океане. Цветущий и красивый юноша. С ним была свита; ботаник, инженер, доктор Сдекауер, кото­рому он обязан своим здоровьем. Я видела маленького Алексея у Анны Тютчевой. Бледный, желтенький пяти­летний ребенок, он рисовал в Дармштадте корабли и русских орлов и играл с сестрой Марьей Александров­ной, тоже слабенькой девочкой. Она страдала глиста­ми; ее вылечил Облашевский гомеопатией; Анна с по­мощью английской няни Кити вытаскивала клубки зловредного червяка солитера, который всю пищу от­равлял. Когда девочка оправилась, получила месячное очищение в 11 лет; государь, который обожал это ми­лое дитя, хотел всегда, во все погоды с ней кататься, чего Анна не могла допускать, когда она была нездо­рова. С этой поры поселилось в душу государя неудо­вольствие на Анну, которое повело ее к свадьбе с Ива­ном Аксаковым, этим заподозренным врагом общест­венного порядка, славянофилом.

Соболевский при сей верной оказии ради красного словца написал четверостишие: Иван и Анна венчают­ся у Спаса на Бору, древнейшей церкви в Москве. Тур­генев Александр, которого спрашивали, что нового по Москве: Спаса на Бору взяли ко двору, И точно, неко-

832


гда окруженный густым бором бедный Спас окружен теперь фрейлинскими покоями.

Соболевский сочинил тогда стихи на всю Славян­щину:

Ненавистны мне синие чулочки Хоть на министерской дочке.

Кошелев, сидя на бочке пенного вина и проч. На ба­рона Александра Мейендорфа он написал тоже;

Везомый парой, а не паром,

{Москву] изъездил Мейендорф.

Он ей сказал, что есть дрова н торф.

Поверила Москва-столица,

Что церквей сорок сороков,

А эти сорок сороков

Лишь только нуль

К числу несчетных дураков.

V

А теперь надобно вернуться к давно прошедшим дням молодости. В Зимнем дворце все притихло без моей Стефани; Юленька вышла замуж за Зиновьева, Чнхачова за Кавелина. Летом приезжал из Персии Хозрев-Мирза и навез кучу шалей; при Хозреве была большая свита; он был маленького роста и красивый мужчина. Находили сходство между ним и великой княжной Марьей Николаевной, и на костюмированном бале она была одета по-персидски; шапка из смушек очень к ней пристала. Говорят, что бедному выкололи глаза; говорят, что и Фазиль-хану доставят то же удо­вольствие; но в образованных государствах не разде­ляют мнения мудрых персиян, и Фазиль глядел в оба, как бы задушить шаха и сесть на его место. Султан презирает шаха, а последний султана, потому что они разного толка. Французский министр Гобино написал очень интересную книгу о Персии. Персняне проводят целые дни в религиозных и философских прениях и знакомы со всеми философами и мудрецами Запада. Русские, верные своему призванию вводить гадости, подарили им Вольтера. Но оставим этих свиней.

Зимой были по обыкновению пошлые, большие и маленькие балы, летом в Петергофе и на Елагине,

333


а осенью—в Царскосельском, Императрица была бере­менна. В первых числах сентября мы поехали на 8-ве-сельном катере на Елагин; она хотела собрать послед­ние цветы. Она была в светло-зеленом платье, в белой шляпе, qui encadrait son gracieux visage un peu fatigue*. Я все время [думала]: ну, как она вздумает рожать, что я буду делать! Государь приехал в коля­ске, и мы вернулись вечером на том же катере. Ничего не было; она мне сказала: «Vous vous ermuyez; voila mes albums»**,— и принесла большую книгу. Госу­дарь ей сказал громко: «Quelle imprudence!»***

9-го числа я еще жила в Аничкове, меня разбудила девушка со словами: «Скорее, скорее, я приготовила уже голубой хвост с серебром. Императрица благопо­лучно родила сына, и все едут в Зимний на молебен и крестины». От радости я вскочила, умылась наскоро, выпила чашку чаю, Пушки палили, колокола нсех церквей звонили веселым гулом. 101 удар. Это сын, по­тому что в Аничкове не знали наверное, И родился Константин Порфирородный, на радость и горе своим

Р

одителям и России; но об этом после в свое время. 1осле счастливых родов все приняло праздничный вид до лета, которое мы проводили, как только наступили жаркие дни.

Удовольствия приостановились, когда как громо­вым ударом разнеслась весть о Июльской революции. В этот день назначен был обед в павильоне, где обед поднимается механикой, [слово не разбор.] слуг нет в комнате. Государыня, обладая силой воли, была по обычаю весела; государь запоздал, но пришел бледный и расстроенный. С ним Александр Никола­евич Голицын в сером сюртуке. Все придворные были в смущении, одни фрейлины ничего не знали. Я спро­сила Владимира Федоровича Адлерберга, который мне отвечал: «Vows etes trop curieuse, ce sera demain dans la gazette de Petersbourg» ****. Подробностей не было

* Которая обрамляла ее изящное, несколько утомленное лицо.

** Вам скучно, вот мои альбомы. *** Какая неосторожность.

**** Вы слишком любопытны, завтра это будет в «Петербург­ских Ведомостях»,

334


никаких; известно было, что король в Рамбулье и охо­тился как ни в чем не бывало. Эта катастрофа отозва­лась в Италии и во всей Германии; в Лейпциге горла­нили студенты и кричали: vive la republique*. Сак­сонский король должен был скрываться в крепости на горе. Это накинуло тучи на наш мирный горизонт. Отложили петергофский   праздник  и   вообще   балы.

Июльская революция была прелюдия страшного 1848 г. Где был тогда Бисмарк? Вероятно, в школе или университете и задумывал Germania una **. Зимой пушки рассеяли тучи революции, оставив по себе мно­го жертв; в улице [слово не разбор.] были крово­пролитные стычки, осаждали Notre Dame, раскидали великолепную библиотеку этой церкви, убили достой­ного архиепископа monseigneur de Gentin у алтаря и бесчинствовали страшным образом.

Тогда явилась новая литература в лице Виктора Гюго; она была отпечатком страшных кровавых сцен и господствовала долго; в России читали Les deux pendus, Notre Dame de Paris и пр. дрянь; но наши ав­торы воздержались от подражания. Бедный Карл X с герцогом Ангулемским и детьми [поселился] под Прагой. Династию Бурбонов революционная Франция погребла на эшафоте с добродетельным п честным Людовиком Шестнадцатым. Так как место не бывает пусто, водворилась династия Бонапартов. Великий за­воеватель, Александр Македонский новейшей истории, обладал всеми залогами основателя династии. Напо­леон 111 в другом роде был великий человек. Друг и опора колеблющейся Римской церкви, он был добр, мягок сердцем и щедр до расточительности. После войны и Седанского погрома его повезли в Кассель, во дворец, где прусская королева окружила его всеми возможными удобствами. Страдальца посетила вели­кодушная его жена и вывезла его в скромный Чизль-горст, где он оканчивал свои мученические дни, думая только о милом сыне. После его кончины мальчика отдали в Вульвич, где он отлично учился н выбрал до­стойных товарищей. Императрице Евгении в наследст­во было всего 250 000 фр. дохода; она принуждена бы­ла донашивать свои старые платья и отослать часть

* Да здравствует республика. ** Единую Германию (ит.).

335


свиты и прислуги. Описание похорон и пр. наполняли столбцы «Times». Я была в Англии и помню впечатле­ние, которое охватило всю Англию,

Принц Наполеон с принцессою Клотильдой при­ехал в нашу гостиницу Clandges и тотчас отправились в Чизльгорст. Они ехали на Брюссель и Остенде; море было не только бурно, но и опасно. Это была гадость не пропустить их через Францию.

Теперь молодой Бонапарт окончил науки, живет с матерью, которую обоготворяет. Его фотографиче­ская карта представляет avec le cordon de la Legion d'honneur *. Взгляд его холоден, лоб открытый выра­жает нечто повелительное и вместе снисходительное, Наш государь, королева Виктория посещали императ­рицу Евгению с уважением. Принца наш император посадил по правую руку Валлийского с одобритель­ным знаком. Нет сомнения, что он будет царствовать и царствовать хорошо, усвоив себе английский либе­рализм и применяя его к характеру французского переменчивого характера, не упускать минуту, «der Augenblick des Gliicks» **, как объяснил это Ауэрбах в своем романе «Башмачок»; он сядет в крепкое вре­мя. Не стану описывать историю Бонапартов и Евге­нии, она всем известна. Говорят, что она дочь писа­теля Merime; это сущая ложь; она дочь герцога Теба, первого испанского гранда, а мать ее была англичан­ка легкого поведения, которую Merime хорошо знал, откуда ложные слухи. У Евгении есть гордость гранда и сильное религиозное чувство, доходящее до фана­тизма, которое к несчастию вызвало злополучную Мек­сиканскую войну. Она стоила дорого Франции, злопо­лучному Максимильяну и его супругу Шарлотту ли­шила разума. Страдалица жива, покойна и ест, но после того, как ее статс-дама пробует блюда; она ря­дится, раскладывает наряды на креслах, воображая, что говорит с знакомыми дамами. Ей показали порт­рет Максимильяна во весь рост, она не обратила ни­какого внимания; говорят, что в этой болезни случает­ся, что бред настоящего заменяется бредом болезни. Максимильяна все оплакивали, менее всего император Франц и скверная его мать, эрцгерцогиня София. Мно-

* С лентою Почетного Легиона. ** Мгновение счастья.

336


гне оплакивали со слезами его. В то же время умер в Бельгии эрцгерцог Стефан, и эта скверная София не проронила слезинки над его телом. Наша великая княжна Ольга Николаевна встретила Стефана. Он не был хорош, но умен, образован; она отказала Альбер­ту, который приезжал свататься на ней. Когда я ехала в Вену, императрица мне сказала; «Pn'ez Medem de tachez d'arranger ее mariage. C'est le seul prince qui lui plaise. Quant a moi, je pense toujours a ce mathe-ureux mariage de !a grande duchesse Alexandrine, a ce triste sejour en Hongrie». J'ai tout-de-suite fait ma commission a Medem qui s'est fache tout rouge, en me disant: «C'est cette vieille sotte Catherine Tisenhausen qui a appuye sur la c-sse Fiquelmont, lui debite toutes ces eotti es; Fiquelmont n'a aucun pouvoir. Ce mariage ne peut pas se faire pour mille raisons tres valuables: la question religieuse, le fanatisme de l'archiduchesse sa mere, le peu d'affection qu'elle a pour le Monsieur, il est le plus doue de ses fils et I'enthousiasme des slaves pour une alliance avec la Russie» *. Я все это написала m-me Frederichs, и все кануло в воду. Красивейшей из до­черей нашего императора суждено было выйти за уче­ного дурака в Виртембергию; la Belle et la Bete**,— говорили в городе. В. к, Алексей и Михаил Николае­вич сделали из него совершенный poltron ***,

Зимой все было по-старому; начали поговаривать о том, что мне пора выходить замуж; сама императрица мне говорила: «II vaut mieux se marier sans amour que de rester vielle fille; on s*ennuie et ennuie le mon-de» ****. Александра Петровна Дурново очень хорошо

* «Попросите Медема, чтобы он постарался устроить эту свадьбу. Это единственный князь, который ей понравился. Что же касается меня, то я все думаю о несчастном браке великой княж­ны Александры (Павловны), об ее печальном пребывании в Венг­рии». Я тотчас выполнила данное мне поручение. Медем вышел из себя и сказал мне: «Это старая дура Катерина Тизенгаузен, под­держиваемая гр. Фикельмон, придумывает все эти истории; но Фи-кельмон ничего не значит. Эта свадьба невозможна по множеству весьма веских причин: вопрос вероисповедания, фанатизм его ма­тери эрцгерцогини, его несклонность к военщине; он даровитее всех ее сыновей, и славяне были бы в восторге от союза с Россией». ** Красавица и дурак.

*** Трус.

**** Лучше выйти замуж без любви, чем остаться старой де­вой, которая и сама скучает и наводит скуку на других.

337


знала Смирнова во Флоренции, очень его уважала и хвалила, советуя выйти за него замуж. Суженого, ря­женого конем не объедешь. Я его встречала всякий ве­чер у К- А. Карамзиной, где его любили, а Софья Ни­колаевна просто обожала его, и они не расставались. В Риме они жили с моим троюродным братом Евге­нием Щтеричем. Один граф Комаровскнй его ни в грош не ставил. Вечером играли в jeux d'esprit и пи­сали на клочках бумаги ответы. Александрии Ше-вич, всегда скромная и молчаливая, лучше всех отве­чала. На вопрос пресловутого Комаровского, с кем приятнее прогулка, она отвечала: «C'est selon la bete, aves la quelle on la fait»*, Екатерина Андреевна чи­тала и шила рубашки детям. После утренней прогул­ки с нами Володька и Лизонька бежали eigzaki впе­реди; мы обыкновенно ходили в Бригитен, а иногда к барону Делингсгаузену. Когда мы уходили, Сонюшка читала Андрюше, которому было тринадцать лет, Michaud sur les Croisades**. Thibaut занимал Сашку н Николеньку, По возвращении пили чай, а Екатери­на Андреевна принималась за чтение и работу; я тоже читала Андрюше sur le vieux de la montagne***, но вскоре Екатерина Андреевна просила меня не ходить в комнату больного; он сильно страдал глазами и но­сил зеленый зонтик [не разобрано шесть слов]. У Анд­рея проснулась чувственность, он был влюблен в меня, и потому было воспрещено входить мне в его комнату. Андрей остался близорук навеки; у него были нежные масляные глаза и приятное лицо. Сонюшка его обо­жала, когда несчастный, в цвете лет, погиб на пушке, которую он защищал под конец один с племянником моим Петрушей Голицыным. Его камердинер нашел эти обезображенные трупы; остались только метка на его рубашке; камердинер все сложил в гроб, который привезли в женский монастырь в Питер. Вдова была неутешна и поселилась в Финляндии в Трескенде, а Сонюшка с ума сошла. Веселый и приятный дом об­лекся в безмолвие скцрби и печали,

* Смотря по животному, с которым гуляешь. ** Мишо—о Крестовых походах, *** О горном старике,

330


VI

Я вышла замуж и поехала в Москву знакомиться с родными мужа и его дядей Петром Петровичем Смирновым. Это был остаток Екатерининских «ремен,

Михаил Петрович был ремонтером конно-гвардей-ского полка и лолучил от Екатерины синюю эмалевую табакерку, осыпанную бриллиантами, с ее шифром. Дмитрий Петрович занимался механикой, закупал старые часы, замки и серебряные кубки, у него тоже была астролябия. Петр Петрович, убоясь императора Павла Петровича, вышел в отставку [и поселился] с Михаилом Петровичем. Дмитрий Петрович нашел, что удобнее не стеснять себя, и прижил детей с женой доктора Кораблева; эти дети пользовались названием законных детей, и Дмитрий Петрович оставил им по духовному завещанию 500 душ, часы, кубки и астро­лябию (после узнают всю ценность этого инструмен­та). Михаил Петрович женился на Федосье Петровне Бухвостовой, девице гораздо образованнее мужа; они путешествовали за границей, при них был крепостной человек Карп, которого они звали Карпушей, что воз­буждало [смех] русских путешественников; они поку­пали картины и драгоценный саксонский фарфор. Последний был разбит уже при нас в Спасском, но венский теперь упакован в Англии и возбуждал вос­хищение английских знатоков. Он светло-зеленый, а на коричневом поле история Амура по рисункам анг­лийской принцессы, следовательно вдвойне был дорог англичанам. Мне предлагали 1000 ф., но я не реши­лась продать. В невежественной Русландии после обе­дов подавали кофе в таких чашках, но никто не обра­щал на них внимания,

Петр Петрович выставил на своем доме: дом кор­нета Смирнова. Он был очень хороший помещик; все хлопотал о своих владимирских мужиках, вел их про­цессы, защищал их от притеснения становых. Он ез­дил во все метели и снега в Мышкинский уезд. В доме он был скуп до крайности; домом управляла его любовница и наперсница затей его законной суп­руги Татьяны Михайловны, рожденной Рахмановой. Первая жена его была девица Охотникова, приятной наружности. До замужества она любила г. Поливано-

339


ва. Поливанов тоже жил у Николы на Курьих Нож­ках. Княжна Цицианова была дружна с сестрой Поливанова, которая жила у Троицы и возилась с от­цом Флавианом, как Юлия Самонловна Головинская с каионархом Арапом. (Раз Арап стал на колени и клал двести поклонов во время акафиста божьей ма­тери, потому что в приятной беседе с Юлией Самой-ловной забывал, что его ждет игумен; а певчие кто в лес, кто по дрова). Петр Петрович ревновал первую жену, отвез ее в Картуново, которое, говорил он, я ку­пил после француза по 25 р. асе. с лесом, деревня не приносила никакого дохода, потому что обрабатыва­лась по-дурацки. Его жена переписывалась тайно с Поливановым; он перехватил письмо и, отдавая рас­печатанное послание ее любимца, сказал ей; «Вот вам, сударыня, письмо вашего любовника». И в самом деле она зачахла и тихо рассталась с жизнью, раду­ясь, что в лучшем мире она встретит своего друга. Че­рез год Петр Петрович утешился в объятиях своей жирной Татьяны Рахмановой, Очень хорошая фами­лия, говорил он. Орфография Петра Петровича была своеобразная, как его разговор. Он говорил, что у не­го пок полит. Дом его на Молчановке был набит со­баками и щенками. Вонь была невыносимая, он спал с двумя-тремя собаками; они уступали место только Наталье, когда она ждала своего старика. У них бы­ла дочка Сонька, которая всегда стояла у притолки и шпионила. Петр Петрович требовал, чтоб я у него останавливалась, в избежание издержек в трактире, Он в торжественные дни давал обеды, стол накрывал­ся покоем, собиралась вся Воейковшина, и рассажи­вали всех по рангу. Я занимала первое место; обед был наилюдный; он рассаживал и потчивал свою ро-деньку. Кити Голицына была недурненькая девочка, но такая деланная, что тошно было смотреть на нее; она жевала медленно du bout des levres *, как ее гу­вернантка m-me Dani, которая говорила: n'imitez pas votre oncle ** Жданов. Жданов был пузатенький гос­подин в широких шароварах; ножки у него были ban-cal ***, и шаровары скрывали этот недостаток от его

* Едва касаясь губами. ** Не подражайте вашему дядюшке. *** Кривые,

340


жены Варвары Петровны. Она была глупее всех Во­ейковых, исхудалая пиголица, болтала и любезничала с подругами. Есть в губернских городах мода ходить под ручку вдвоем и втроем и иногда в восемь; они за­игрывают с мужчинами и будто не нарочно задевают их. Особенно разыгрываются они в деревне. После катанья под Новинским в ландо, на шестерике, он уезжал в Картуново. Экипажей у Петра Петровича было много разнокалиберных. Раз меня повезли в го­лубой двуместной карете; лошади путались, экипаж колыхался и дребезжал. Утром в воскресенье дядя уходил на рынок под Новинский или к Сухаревой башне, где покупал всякую дрянь и рухлядь, подковы, замки и петли, все это за гривну, и складывал все сам в сарае. Сарай этот представлял картину хаоса. В Картунове отстроилась церковь, к которой вела хо­рошенькая березовая аллея. День был торжествен­ный, солнечный и теплый; мы приехали накануне с братом Аркадием; присутствие гвардейского полков­ника в полной форме с регалиями было приятно са­молюбию Петра Петровича. Николай говорил: «А ты надень свой малый мундир и кресты», Аркадий пода­вал руку княжне Голицыной, мой муж соседке, княж­не Мещерской; она была купчиха с пенязями, а муж a mis un peu de fumier sur sa modique terre *, Я шла с соседом Петром Ивановичем Кумашковым, братом Сергея Ивановича, Озеров шел с Березнико-вой, Александра Петровна Воейкова с Павлом Алек­сеевичем Березниковым, она заговаривалась и болта­ла без умолку всякий вздор. Березников был в мунди­ре драгунского полка. Он дал обед; у него были чи­стота и порядок совершенно казенные и казарменные. Стол был накрыт беспорочно новой скатертью; хлеб был прекрасный, хлеб пекли дома; рядом со столовой была оранжерея, в которой росли гиацинты и резеда, так что запах этих скромных цветов доходил до тра­пезующих. На дворе была булочная, куричные избы, портные и сапожники помещались в одном месте, В избежание сырости, стены до половины обивались досками; это делалось не из видов человеколюбия, но ради экономии. Березникова тотчас после освящения

* Положил немного навоза на ее скудную землю. 341


церкви родила и в розовом платье, покрытом тюлевой вышивкой домашнего изделия, лежала уже на кушет­ке; возле нее столик навощенный, так что можно было полагать, что он прямо из домашней столяркой. Все было тихо и мертво вокруг нее, дети были в детской. Бедная Березникова вышла замуж за Павла Алексе­евича, потому что в Елманове было 500 душ незало­женных, и была надежда получить частичку Картуно-ва. У нее самой было 1000 душ; она была кроткая и приятная женщина, шла за него по приказанию отца и матери и не знала любви, не знала, что ждет ее от жестокого н тиранического мужа; даже не смела по­святить себя всецело детям. Он любил только девочек и был равнодушен к мальчикам, которые привязались к бедной матери. Какие драмы в каждом семействе. Люди были все запуганы, надевали шерстяные туфли, когда сновали между домом и флигелями; двор был убит щебнем. Одним словом, цивилизация и дичь сли­вались в Елманове. В доме не было ни одной книги; ей давали читать самые невинные романы вроде «Les viel-les des chateaux» и «Les petits emigres». Бедняжка их читала и перечитывала, ее ум просил другой пищи; она любила со мной разговаривать, заглядывать в чу­жую жизнь. Березников был ужасно ревнив, боялся даже невыносимого Трубникова, этого Созня Петра Петровича, который сосал трубку целый день и носил кисет с вонючим табаком на пуговице, точно как ка­зак. Она была очень дружна с Софьей Михайловной, сестрой моего мужа, и с m-e!!e Casier, которая взды­хая говорила: «Pauvre enfant, comme on Га sacri­fice» *,

После празднества все стали разъезжаться. Арка­дий не вынес пытки и удрал в Спасское. Я из послед­них тронулась в закрытой коляске с Леонтьевым, а Николай Михайлович настоял, чтобы я ехала с Васи-льем Алексеевым, его бывшим камердинером и курь­ером за границей. Тотчас по выезде из Картунова Василий начал проситься в коляску и затеял драку с кучером, то погонял, то останавливал лошадей, вы­рвав кнут у кучера. Наконец, добрались до станции, где положили Василия в телегу, поручили его кучеру

* Бедное дитя. Ее прннеслн в жертву. 342


и поехали далее; он бился и кричал несколько време­ни, потом все затихло; по дороге он еще зашел в ка­бак с кучером; натюрившись вдоволь, оба легли в те­легу, а лошадн проголодались и сами плелись до станции. На следующей станции не нашли лошадей, предлагали целковый диктатору станции, но все было тщетно; спросили самовар и расположились пить чай. Толстая стряпуха принесла огромный самовар; мы вынули крендели, булки и сливки и рассуждали, что пора уже поздняя, что мы приедем на Дорогомилов­ский мост к заутрени, а мост этот трясся, его не чини­ли после француза. Александра Ивановна Леонтьева тут нашлась и сказала, что я придворная штатс-дама, всякий день обедаю с царем и буду на него жаловать­ся, и он пойдет в кандалах в Сибирь. Эта ложь по­действовала, как молния; нам впрягли шесть лихих коней, и мы покатили по гладкому шоссе, убитому са­мим господом богом; на спуске к мосту форейтор упал, но все обошлось благополучно, и мы подкатили к гостинице Шора на Тверской. Это была гостиница-модель. Мы нашли Аркадия и княжну Цицнанову, ко­торые смеялись до слез, когда Аркадий им рассказы­вал проделки Жданова с девицей Раховской и Труб­никовым с кисетом, который они прятали под юбки. Дети, Ольга н Соня, проводили это время с княжной; они катались, и раз Ольга уперлась на дверцу, кото­рая отворилась, я дитя чуть не вылетело. Княжна так н обмерла.

Мы поехали в четвероместной карете к Троице. Каролине поручили провизию и внно. Только отъеха­ли несколько верст, она уже предлагала брату: «Ар­кадий Осипович, не угодно ли котлетку или яйцо в крутушку?> В Мытищах мы пили чай, эта вода сла­вится как лучшая для чая. Мы остановились в гости­нице, где меня изъели клопы, и всю ночь провели в борьбе с этим скверным вонючим существом. Утром пошли к обедне. Антоний сам служил и позировал страшно; по выходе все подходили за благословени­ем. Когда я подошла в розовой шляпке, он принял вид благоговения, а мужикам давал руку почти с пре­зрением. Э, да ты штукарь, подумала я и вскоре убе­дилась, что он точно был штукарь и обманщик. Анто­ний был побочный сын царевича грузинского и родил-

343


ся в его доме в Нижнем, красивой наружности и очень самолюбивый отец сделал из него аптекаря и лекаря. Единственная дочь царевича Анна Егоровна влюбилась в красивого юношу. Царевич уговаривал сына посвятить себя богу и церкви и отослал его к игуменье в Саратовскую пустынь. Эта женщина имела хорошее влияние на него и послала его в какой-то монастырь, где его постригли. Он любил рисоваться в рассказах своих искушений. Первая явилась [ему] в рыжей шубе, покрытой камлотом, вторая — в пении соловья в часы полуночи, когда он читал молитвы. Все это победил [он] силою креста и волею, бросаясь на колени и орошая пол слезами. Графиня не хотела выходить замуж, что очень огорчало старика-отца, и просилась в монастырь. Он ее отпустил, и она отпра­вилась в Костромскую губернию, в [слово не разбор.] обитель. Игуменья была умная, образованная женщи­на, с большой experience *, казначея была Ханыкова; они заметили, что душа Анны Егоровны была взвол­нована, и притом она не хотела подчиняться монас­тырским правилам; письменно они известили цареви­ча, что не знают, что с ней делать, и считают ее не созданной к монастырской жизни. Царевич послал Антония вывезти ее оттуда. Перед отъездом она изъ­явила желание взять совет от Серафима. Поехали ве­чером, и с ними какая-то дама; семь верст тащились по песчаной дороге, княжна все время спала. Домик пустынника состоял из конурки и большой комнаты, где валялась всякая дрянь, бочки, кадки и пр. Долго стучали; наконец, он спросил: «Кто там?» — «Я, Ан­тоний, ваш знакомый». Он выглянул и спросил: «Кто эти дамы?» Первая лошла ее приятельница, а наша княжна крепко уснула на бочке, и отец и она страда­ли спячкой. Когда она вышла, Серафим сказал; «Тем лучше, значит я ей не нужен». Проснувшись, она сту­чала, но ответа не было; они вернулись в монастырь и оттуда отправились в Нижний. 35 лет княжна выш­ла замуж за графа Александра Петровича Толстого, святого человека. Он подчинялся своей чудачке и жил с нею как брат. Вся ее забота состояла в том,

* Опытностью.

344


чтоб графу устроить комнаты, вентиляцию и обед по его вкусу. Она видела только тех людей, которых ее муж любнл; брезгливая, она сама стояла в буфете, когда люди мыли стекло и фарфор; полотенцам не было конца, переменяли их несколько раз. «Вы были в Англии и знаете, как там содержится буфет; вот посмотрите, какая вода в бутыли; она накрыта новой чистой дощечкой». В коридоре жили семинаристы; у Каждого был СВОЙ номер; они были совершенно сво­бодны после обедни, где они составляли препорядоч-ный хор и пели простым напевом. Граф вывез дьячка из Иерусалима; это был такой чтец, что мог только сравниться с дьячком императора Павла Петровича; слова выкатывались как жемчуг. После обедни пили чай в длинной гостиной; его разливала Софья Петров­на Апраксина, которую граф звал Фафой, а она его Зашу. Графиня засыпала; подавался чай, кофе, шо­колад, крендели и сухари всякого рода из Немецкой булочной на Кузнецком Мосту. В гостиной стоял ро­яль и развернутые ноты, музыка все духовного содер­жания. Графиня была большая музыкантша; по ле­вую руку этой гостиной была ее спальня, [кровать] посреди комнаты, с чисто подобранными одеялами и простынями, чтобы не касаться ничего пыльного. За этим была комната Кальяны, наперсницы ее причуд, и стоял некоторый мебель, который играл большую роль в доме; его мыли в трех водах и выставляли на чистый воздух, а горшок или выпаривали, или поку­пали новый. Графа называли Еремой, потому что он огорчался безнравственностью и пьянством народа и развратом модной молодежи; он нарочно ездил к Оверу, который ему сказал, что Диоген, встретив идиота, сказал ему: «Несчастное дитя, отец твой был пьян, когда мать зачала тебя». Граф тогда возился с монахами греческого подворья, бегло читал и говорил по-гречески; акафисты и каноны приводили его в во­сторг; они писаны стихами, и эта поэзия ни с чем не может сравниться. В псалмах были темные места в славянском, как и в греческом переводе; они и теперь неисправимы. Только один английский перевод ясен; но я полагаю, что Тиндаль или был хорошо знаком с еврейским языком, или вложил в уста царя Давида свою собственную мысль.

345


Графиня принимала по вечерам с семи часов. Сера­фима Голицына им читала вслух какую-нибудь духов-иную книжку, а через день приходил греческий монах н читал также. Графиня засыпала и на русский день, «Как я люблю греческий звук, потому что граф это любит; и вас я люблю, потому что он вас любит, Мы благодарны Гоголю за ваше знакомство». Все эти Тол­стые оригиналы, а более всех Сергей Петрович, нераз­лучный со своим камердинером Иваном. За границей они меня тешили. Раз в Люцерне погода стояла пре-мерзейшая. Mont Pilate утонул в густом сером тума­не, дождь лил ливмя. Порталис приходит и говорит мне: «Александра Осиповна, знаете ли, кто здесь?» — «Нет».— «Граф Толстой и с Иваном; они обедают в table d'h6te». Толстой прибежал на минутку и сказал, что спешит показать Ивану се Поп de Lucerne. Иван остался недоволен: дураки не хотят признаться, что бог их спас, а не их львиная храбрость. «Меня,— говорил Толстой,— жена послала сюда, потому что я не был на Пилате, где Суворов отличился. А что вы скажете о новом догме?»—«Нахальство»,—отвечала я.— «А я го­ворю, что божию мать за заслугу произвели в следу­ющий чин». В Москве славянофилы рассуждали о 6pd-ке и чистоте, которой требовал этот юнец. Да, надобно быть девственником, чтобы удостоиться быть хорошим супругом; где тут девственник, нет ни одного! «Я»,— отвечал Константин Сергеевич Аксаков. «Ну, позвольте же мне стать перед вами на колени»,— и точно стал на колени, низко поклонился, перекрестился, а потом ска­зал: «А теперь позвольте вас поцеловать». Брат Лев Арнольди рассказывал все его проказы, которые он де­лал, бывши губернатором. Раз он приехал в уездный город, пошел в уездный суд, вошел туда, помолился перед образом и сказал испуганным чиновникам, что у них страшный беспорядок. «Снимите-ка мне ваш об­раз! О, да он весь загажен мухами) Подайте мне, я вам покажу, как чистят ризу». Он вычистил его, перекре­стился и поставил его в углу. «Я вам переменю киоту, за стеклом мухи не заберутся, и вы молитесь; все у вас будет в порядке». [Он] ничего не смотрел, к великой радости оторопевших чиновников; с чем приехал, с тем и уехал и, возвратившись, рассказал мне, что все там в порядке. Я думаю, что такие губернаторы лучше тех,

346


которые все принимают en serieux * и всякое лыко в строку. Подольский губернатор Гессе, устарелый в чи­новной жизни, очень удивлялся, когда молодые губер­наторы жаловались, что они завалены делами. Когда ему приносили чепуху губернского правления, он писал в стороне: «Отвечать по материи». Другой губернатор, Вронченко в Саратове, водил государя Александра це­лый день. Этот был тип Манилова, исполнен благово­ления. Представив чиновников государю, каждому выпевал или тропарь, или кондак. Вот это вам предсе­датель такой или такой палаты, и это вам наш совест­ный судья, олицетворенная правда. Потом он водил безмилосердно государя по гуляньям и в беседку. «А тут,— говорил он,— собирается наша молодежь иг­рать в невинные игры, а оркестр играет веселенькую музыку». Тут Александр Павлович не утерпел и послал губернатора покоиться на лаврах благоволения.

Александру Павловичу напрасно сделали репута­цию либерала. Это все эта бездельница Stael, султан­ша мысли, как ее прозвал Гейне, когда она ему при­писала известные слова: «Je ne suis qu'un accident heureux»**. Когда Омельяненко был губернатором в Калуге (он находился в штабе у Барклая и накрал бо­гатое состояние), императора задержали на спуске пригорка. 8000 мужиков работали ночь и день, клали хворост и засыпали песком и щебнем, но неумолимый дождь смывал весь труд к утру. Приехав в назначен­ную квартиру, он жаловался на остановку. Омельянен­ко отвечал: «8000 чел. работали день и ночь». «Мило­стивый государь, 50 000, когда ожидают государя». На маневрах князь Лопухин прервал его приказания и, возвратившись, рассказал, что сделал. «И я дурак, что вас послал»,— был грациозный ответ. Вот тебе и либе­рал и gentleman с утонченным обращением!

Никто не знает, какую тревогу поднимает приезд царя. Губернатор рыщет по городу с полицеймейсте­ром верхом, и все в галоп, дома белят, заборы облека­ют в серую краску, гарнизонная команда одевается в новые мундиры, артиллерия [скачет] по Московской улице, выстроенной из драни и досок, губернатор и по-

* Всерьез, ** Я лишь счастливая случайность.

347


лицеймейстер распушили Тушина, начальник [слово не разбор.], дурак, посадил его под арест. Остановили езду извозчиков, подобрали драгоценное орудие смерти и пожара и успокоились. Крыши красили зеленой и красной краской, звонили в колокола, делали репети­цию, архиерей написал краткое, ко выразительное сло­во приветствия жданному и желанному царю, и лотом уже только молились и говорили: пронеси, господи, грозу! Даже у Александра Ивановича Яковлева и у Николая Алексеевича Писарева переколотили мебель, расставили ее чинно по стенке, детей принарядили, и все приняло необычный строй. Я уверяла мужа, что государь не приедет, что это сказал сам великий grand poniife * Шидловскому. Этого господина 8 лошадей ждали неделю. Шутка—8 лошадей, тогда как по поло­жению назначается всего две тройки! И этот ругался и бранил всех. Губернатор выехал к нему на станцию, где он прохлаждался по дороге в свое имение Почеп. От хохлацкого Богушевского это имение перешло к вер­ной собаке Аракчеева, сыну чухонского мужика. Я спро­сила полковника Сухотина, известного умника, как Александр Павлович был в Калуге. Тогда, сказал он, губернатором был Бибиков, женатый на Муравьевой, сестре повешенного. Он сказал: продрал таким чертом, что никто не опомнился. Архиерей чуть не выронил креста на паперти, тогда тот вскрикнул, мчась мимо во весь дух. Вот его обращение. Бибиковский дух его гнал, она [Бибикова], однако, из предосторожности поехала в Москву. Бибиков был лучший губернатор, очень умен и сведущ. Тотчас после его отъезда его пе­ревели в другую губернию и назначили приторного Ун-ковского. Он и жена его крали в четыре руки; она за­вела приюты, сиротский дом, прослыла матерью вдов и сирых и удостоилась получить благодарственный ре­скрипт императора; а Иларев, секретарь добродетели, получил Анну в петличку. Эта заманчивая штучка его не покидала в постели, как говорили les mechantes langues **. После счастливого обхода государем Калу­ги дождь смыл серую краску; теперь крыши крыты ка-коЙ-то странной, зато дешевой краской и стали похожи

* Первосвященник. Игра словом pontife — строитель мостов. Имеется в виду гр. Клейнмихель. ** Злые языки.


9530488564683894.html
9530583846291517.html
9530600558259963.html
9530766936962055.html
9530878955642075.html